Judges

Professional JournalistsBeginner JournalistsAll articles Professional Journalists

11 Jan

Andrej Dynko (Belarus)
Dag og Tid, 16.10.2015

Ho valde Kviterussland

Translation to English

She Chose Belarus


How have the Belarusians dreamt of the Nobel Prize! The human rights activist Ales Bialiatski made it to the shortlist of the Nobel Peace Prize while being in jail. If we have our own Nobel laureate we’ll be more difficult to liquidate, my friend wrote to me. Yes, we still live in the fear of liquidation. We are living characters of Svetlana Alexievich’s books. We live a controversial but genuine life.

The Norwegians watch Okkupert. The Belarusians live under the Russian vassalage. Your fears are our reality.

From the barricades everything is seen through a gun sight

You’ll be surprised but the Belarusian Pen Centre has never nominated Alexievich for an award. It was a question of language.

When Alexievich began to write, Belarusian was the language of the majority of people. Now it’s used by a small minority. The areas where the language is still functional are shrinking before our very eyes like the wild ass’s skin. What’s going to happen to our language if the first Belarusian Nobel laureate is Russian-speaking, not Belarusian-speaking, my colleagues from the Pen Centre asked?

Hardly anyone translates from Belarusian. To write in Belarusian means to definitely be poor. To write in Russian means to betray your mother tongue. It’s a hard dilemma, and it’s the one very difficult to resolve with dignity.

Alexievich chose Russian, and the patriots couldn’t forgive her. “From the barricades everything is seen through a gun sight”, she replied.

But “chose” in not an accurate word. Her father was Belarusian, her mother was Ukrainian. Alexievich herself was born in the Ukraine and brought up in Belarus. Her father was a Soviet pilot in the army that spoke Russian. Therefore in the family everyone spoke Russian as well. And after all Russian was the language of possibilities – the language of a huge empire.

Second-hand Time is a book that’s also about her father, the collapse of his ideals that so soon became foreign for his daughter.

Alexievich moved from country to country thanks to the writers’ grants. Her father wasliving out his days in the nursing home for the army veterans… It seems like this was his drama – the drama of a “red man”- as well as hers.

Freedom bought with money

Svetlana Alexievich’s story started with the doctors saying she won’t make it. “I had rickets, and the Ukraine suffered from femine”, - she narrates. The Uniat nuns saved her. They gave her other half a liter of milk every day until they were deported to Gulag.

Svetlana graduated from school with minimum grades. She only got an “Excellent” (“A”) in literature and history.

Then she worked as a German language teacher in a village among the swamps, as a journalist in a local newspaper. About that time she started recording her talks with the women that fought in the Soviet army. That’s how her masterpiece War’s Unwomanly Face was born.

Alexievich had been sharing a flat in a concrete-paneled khrushchyovka with a friend until she was almost forty. And only after the tremendous success of this first book, all 2 million copies of which would be sold out, the Soviet Union gave her her own apartment.

She’s never been married and calls her grand-niece her grand-daughter.

“I buy freedom with money”, Alexievich admits now.

At home among strangers, a stranger at home

Behind the reserved attitude towards Alexievich in her homeland hid not only the bitterness regarding the language but also – let’s face it – envy. Since the 90s Alexievich has been receiving huge royalties in Europe while her colleagues who wrote in Belarusian have long since forgotten what an author’s fee is.

The difference between the incomes is huge in the Western European countries, neighbors can live in different dimensions here. If you’re a teacher of a farmer your wages are as small as if you were living in Africa. At the same time if your profession is globalized – if you’re a programmer or a hockeyplayer – you earn like a Norwegian. Works the same for the writers oriented on the Western reader.

The Russian World is not my world

Alexievich’s Belarusian roots spoke in her when the horror-struck Eastern Europe found itself in 1938 again. After Crimea and Donbass we all changed. “I love the good old world of the great literature, music, ballet, but the world of Stalin and Putin is not my world”, she said.

Though Alexievich writes in Russian, she’s a convinced opponent of the Russian imperialism. And a faithful supporter of closer relations of Belarus and Europe.

Some five years ago she saw herself like this: “I’m Belarusian but I’m also Russian”. Now she defines her identity differently: “I belong to the Belarusian world. Although I’m brought up with the great Russian culture. I’m a cosmopolitan, especially after we survived such a universal tragedy as Chernobyl”.

Yes, Alexievich came to this. Harmony in the small world of her own nation where you belong instead of imperial ambitions.

Being a well-off cosmopolitan she could have stayed in Europe but she returned to Belarus.

She lives in a long white tower block overlooking the river in Minsk and spends summers in a small cottage with her friend. When they called her from the Nobel committee she was ironing.

It’s an evolution experienced not only by the great – now we can use this word – writer. It’s wandering in the desert like Moses that all the Belarusian society is living through, even – in his own way – the dictator Lukashenko.

This, however, does not prevent him from being authoritarian and prepare his sons for taking his post.

After a small pause he did congratulate Svetlana Alexievich on her victory. But not a single TV Belarusian channel gave her permission to speak.

She’s safe in Belarus, her books are sold here but she won’t be able to speak out on the issues of current importance.

The amazing ability to listen

Alexievich possesses an amazing ability to listen. Will a Nobel laureate go into politics since there is no leader in the Belarusian opposition? No, she isn’t a leader by nature. Besides she’s a pessimist. Unlike Bialiatski or Havel she doesn’t believe in the power of action, in the power of the powerless. The puts the hope aside for now. But she’s one of those people whose principle is to speak truthfully. Svetlana’s quiet voice will become the mighty voice of Belarus in the world.

Andrej Dynko is the editor of NN.BY / Nasha Niva, Belarusian opposition portal which Alexievich selected as a place to give her first press conference after Nobel prize announcement.

Originally published:http://competition2015.belarusinfocus.info/upload/1452088371.pdf

 

Ho valde Kviterussland

At nobelprismottakaren Svetlana Aleksijevitsj sjølv skriv på russisk, er ikkje ein motsetnad til at ho er

motstandar av russisk imperialisme.

ANDREJ DYNKO

Åkor har ikkje kviterussarane

drøymt om å få Nobelprisen! Menneskerettsaktivisten Ales Bjalatskij kom inn på

stuttlista medan han sat i fengsel.

Dersom vi får vår eigen nobelprisvinnar, vil det vera vanskelegare å likvidera oss, skreiv ein

ven til meg. Ja, her lever vi alle

med trugsmål om å verta likviderte. Vi er som heltane i bøkene

til Svetlana Aleksijevitsj, men vi

er av kjøt og blod. Vi lever eit

motsetnadsfullt, men autentisk

liv. I Noreg ser folk på TV-serien

«Okkupert», medan folk i Kviterussland lever under vasallvilkår,

heilt avhengige av Russland som

dei er. Dykkar otte er vår røyndom.

GJENNOM SKOTSIKTET

De vil nok verta overraska, men

den kviterussiske PEN-klubben

har ikkje ein einaste gong nominert Aleksijevitsj til Nobel-prisen.

Det var språket det var spørsmål

om. Då Aleksijevitsj byrja skriva,

var kviterussisk språket til det

store fleirtalet i Kviterussland.

No er det berre eit lite mindretal som talar kviterussisk. Bruksområdet for språket har på eit par

generasjonar skrumpa inn, som

chagrin-skinnet til Balzac.

«Korleis kjem det til å gå med

språket vårt, dersom den fyrste

nobelprisvinnaren frå Kviterussland vert ein russiskspråkleg forfattar, og ikkje ein som skriv på

kviterussisk?» Slik var spørsmålet frå kollegaene mine i PENklubben. Det er mest ingen som

omset noko frå kviterussisk. Vil

du skriva på kviterussisk, er du

garantert å verta fattig. Men å

skriva på russisk er det same som

å svika morsmålet. Det er eit komplisert dilemma, eit dilemma det

er vanskeleg å løysa med ryggen

rak. Aleksijevitsj valde russisk, og

patriotane har ikkje kunna tilgje

henne det. Svaret hennar var at

«frå barrikadane ser ein alt gjennom skotsiktet».

Men «valde» er eit lite presist

ord. Far hennar var kviterussisk,

mora ukrainsk. Sjølv vart ho fødd

i Ukraina, og vaks opp i Kviterussland. Faren var flygar i Sovjetarmeen, og der tala dei russisk. Og difor tala dei òg russisk

i familien. Og dessutan var russisk eit språk som opna dører,

gjorde det meste mogeleg. Det

var språket til eit enormt imperium. Boka Second hand-tidahandlar òg om far hennar, om korleis

ideala hans vart knuste. Det var

ideal som tidleg vart framande

for henne, dotter hans.

Aleksijevitsj har flakka frå

land til land, takk vere forfattarstipend. Og far hennar levde ut

sitt liv i einsemd, på eit internat

for militærveteranar. Dette var

altså hans drama, dramaet til det

«raude mennesket». Men det var

òg hennar drama.

FRIDOM KJØPT FOR PENGAR

Livssoga til Sveta Aleksijevitsj

byrja med at lækjarane sa at ho

ikkje kom til å leva opp. «Eg hadde

rakitt (‘engelsksjuka’), for det var

svolt i Ukraina», fortel ho.

Dei som redda henne, var

munkar frå den unierte kyrkja

(katolsk kyrkje med austleg ritus,

ortodoks liturgi). Dei gav mor

hennar ein halvliter geitemjølk

kvar dag. Heilt til dei vart deporterte til Gulag.

Aleksijevitsj gjekk ut av skulen med nær strykkarakterar

i mest alle fag. Beste karakter,

«framifrå», hadde ho berre i litteratur og historie. Sidan vart

det arbeid som tysklærar i ei lita

bygd langt ute i myrlendet, og

som journalist i lokalavisa. Og

ho byrja skriva ned samtalar ho

hadde med kvinner som hadde

kjempa i Sovjetarmeen. Slik vart

meisterverket hennar til, boka

Krigen har ikkje kvinneandlet.

Heilt til ho vart nærare førti

år gamal, delte Aleksijevitsj husvære i ei «Khrusjtsjov-rønne»

(femetasjes elementhus av særs

dårleg kvalitet, med småe husvære, raskt og dårleg bygde på

60-talet) med ei veninne. Og

berre etter den overveldande suksessen med denne fyrste boka,

som har vorte prenta i opplag på

over to millionar eksemplar, gav

styresmaktene i Sovjetunionen

henne eit eige husvære.

Ho har ikkje vore gift, men

kallar tantungen i andre generasjon for barnebarnet sitt. «For

pengar kjøper eg meg fridom»,

vedgår Aleksijevitsj no.

HEIME HJÅ FRAMANDE, MEN

FRAMAND HEIME

At folk i heimlandet er såpass

lunkne til Aleksijevitsj, har ikkje

berre med sorga over språket å

gjera, det botnar òg i misunning.

Det er ikkje noko å løyna. Frå

tidleg 90-tal fekk Aleksijevitsj

giganthonorar i vestlege land,

medan forfattarkollegaene i

heimlandet, dei som skreiv på

landets eige språk, heilt hadde

gløymt kva honorar var for noko.

Lønsskilnadene i dei fattige landa

i Aust-Europa er enorme. Grannar

kan her leva i heilt ulike dimensjonar. Om du er lærar eller

bonde, tener du like mykje som

dei gjer i Afrika. Dersom arbeidsmarknaden for den yrkesgruppa

du tilhøyrer er globalisert, om du

no skulle vera dataprogrammerar

eller hockey-spelar til dømes, så

kan du tena like mykje som dei

gjer i Noreg. Det gjer du òg om

det du skriv, er mynta på lesarar

i vestlege land.

IKKJE MI VERD

Dei kviterussiske røtene braut

fram i Aleksijevitsj då folk i AustEuropa fælte for at dei nok ein

gong var attende i 1938. Etter

Krim og Donbass er mest alle

vorte andre menneske. «Eg elskar

den gode russiske verda i russisk

litteratur, musikk og ballett, men

den russiske verda til Stalin og

Putin, det er ikkje mi verd», sa ho.

Aleksijevitsj skriv på russisk,

men ho er overtydd motstandar

av den russiske imperialismen og

overtydd tilhengjar av at Kviterussland bør nærma seg Europa.

For fem år sidan såg ho på seg

sjølv om lag slik: «Eg er kviterussisk, men eg er òg russisk.» No

har ho formulert identiteten sin

noko annleis: «Eg høyrer heime

i den kviterussiske verda, jamvel

om eg er oppfostra på den store

russiske kulturen. Og eg er kosmopolitt, særleg etter at vi kviterussarar fekk kjenna på kroppen

kva ein universell katastrofe er:

Tsjernobyl.»

Ja, dette er det Aleksijevitsj

har kome fram til. Harmoni i

den vesle verda nasjonen hennar utgjer, der du er deg sjølv, der

du høyrer heime, i staden for dei

storslegne imperieutopiane. Sidan

ho er ein velsituert kosmopolitt,

kunne ho ha slege seg til i Vesten,

men ho har reist heim att til Kviterussland.

Ho bur i Minsk, i eit langt kvitt

høghus ved elva. Om sumaren bur

ho i ei lita trehytte saman med

veninna. Då ho fekk telefonen

frå Nobel-komiteen om pristildelinga, stod ho og strauk.

Det er eit livslaup, ein evolusjon, ikkje berre denne store forfattaren har gjennomlevd. Ja, no

kan vi tillata oss å bruka dette

ordet, «den store forfattaren». Det

er å likna med Moses si vandring

i øydemarka. Dette er noko alt

folket i Kviterussland må gå gjennom, jamvel diktatoren Aleksandr

Lukasjenko, men han gjer det rett

nok på sin eigen måte.

Og sant nok hindrar ikkje

dette han i å halda fram med å

vera autoritær, eller med å gjera

førebuingar slik at sonen kan ta

over som erving i Kviterussland.

Etter ei kort togn gratulerte

Lukasjenko Svetlana Aleksijevitsj med prisen. Men ikkje ein

einaste fjernsynskanal i Kviterussland har late henne få ordet.

Det er ikkje noko som trugar

henne i Kviterussland. Bøkene

hennar vert òg selde, men ho får

ikkje lov til å uttala seg om aktuelle tema.

EI UTRULEG LYTTEEVNE

Aleksijevitsj har ei heilt utruleg evne til å lytta. Vil no nobelprisvinnaren Aleksijevitsj gå inn

i politikken? Den kviterussiske

opposisjonen har då ingen retteleg leiar. Nei, ho er av natur

ikkje nokon leiar. Og dessutan

er ho overtydd pessimist. Til skilnad frå Bjalatskij, eller Havel tidlegare, så trur ho ikkje på handlingskraft, på krafta til dei makteslause. Ho set vonene til ei

fjern framtid, langt borte. Men

ho høyrer til dei menneska som

har prinsipp, ho talar som samvitet byd henne. Den stille røysta

til Svetlana vert til ei veldig kviterussisk røyst som ljomar i heile

verda.

Andrej Dynko er redaktør i NN.BY/

Nasha Niva (»Åkeren vår»). Aleksijevitsj valde denne opposisjonsportalen til den fyrste pressekonferansen ho gav etter kunngjeringa av Nobelprisen.


Translation to Russian

Как же белорусы мечтали о Нобелевской премии! Правозащитник Алесь Бяляцкий попал в шорт-лист премии мира, когда сидел в тюрьме. Если у нас будет свой нобелевский лауреат, нас будет труднее ликвидировать, написал мне мой друг. Да, мы все еще живем тут со страхом ликвидации. Мы живые герои книг Алексиевич. Мы живем противоречивой, но подлинной жизнью.

Норвеги смотрят сериал «Оккупация». А белорусы живут в условиях вассальной зависимости от России. Ваши страхи – это наши реалии.

С баррикад все видится через прицел

Вы удивитесь, но Белорусский ПЭН-центр ни разу не номинировал Алексиевич на Нобелевскую премию. Вопрос был в языке.

Когда Алексиевич начинала писать, белорусский язык в Беларуси был языком большинства. Теперь на нем говорит только небольшое меньшинство. Сфера употребления языка сократилась на глазах, как шагреневая кожа, за несколько поколений. Что будет с нашим языком, если первым нобелевским лауреатом из Беларуси станет русскоязычный, а не белорусскоязычный писатель, спрашивали коллеги из ПЭНа?

С белорусского языка почти никто не переводит. Писать по-белорусски – значит быть гарантированно бедным. А писать по-русски – значит предать родной язык. Сложная диллема, которую тяжело решить с достоинством.

Алексиевич выбрала русский, патриоты не могли ей этого простить. «С баррикад все видится через прицел», -- отвечала она.

Но «выбрала» -- неточное слово. Ее отец был белорус, а мать – украинка, родилась она на Украине, а выросла в Беларуси. Отец был летчик в Советской армии, которая говорила по-русски. Поэтому в семье тоже говорили по-русски. И потом – русский был языком огромных возможностей, огромной империи.

«Время секонд-хэнд» -- это книга и о своем отце, о крахе его идеалов, которые ей, дочери, рано стали чужими.

Алексиевич переезжала из страны в страну, благодаря писательским стипендиям. А отец доживал в одиночестве в интернате для ветеранов армии… Кажется, это была его, красного человека, и ее драма.

Свобода, купленная за деньги

История жизни Светы Алексиевич началась с того, что врачи сказали: она не выживет. «У меня был рахит, а в Украине был голод», -- рассказывает она. Спасли ее монашки-униатки. Они выдавали маме пол-литра козьего молока каждый день. Пока их не депортировали в Гулаг.

Школу Алексиевич окончила с минимальными оценками по всем предметам. «Отлично» было только по литературе и истории.

Потом была работа учителем немецкого языка в деревне среди болот, журналистом в местной газете. И она начала записывать разговоры с женщинами, которые воевали в Советской армии. Так родился ее шедевр «У войны не женское лицо».

Почти до сорока лет Алексиевич делила квартиру в панельной хрущевке с подругой. И только после ошеломительного успеха этой первой книги, которая разойдется тиражом 2 миллиона экземпляров, советское государство подарило ей отдельное жилье.

Она не была замужем, а внучкой называет внучатую племянницу.

 «За деньги я покупаю свободу», -- признается Алексиевич теперь.

Своя среди чужих, чужая среди своих

За сдержанным отношением к Алексиевич на родине стояла не только горечь из-за языка, но и зависть – что скрывать. Начиная с 90-х, Алексиевич получала гигантские потиражные на Западе, а ее коллеги по перу внутри страны, пишущие на родном языке, забыли, что такое гонорары.

Разница в размере заработка в бедных странах Восточной Европы огромна, соседи тут могут жить в разных измерениях. Если ты учитель или фермер – ты зарабатываешь как в Африке. Если же рынок работы в твоей профессии глобализирован – ты программист или хоккеист, например, ты зарабатываешь как норвег. Так же и если ты пишешь в расчете на западного читателя.

«Русский мир – не мой мир»

Белорусские корни заговорили в Алексиевич, когда Восточная Европа с ужасом ощутила себя опять в 1938-м. После Крыма и Донбасса мы все стали другие. «Я люблю добрый русский мир великой литературы, музыки, балета, но русский мир Сталина, Путина – не мой мир», -- сказала она.

Алексиевич пишет по-русски, но она убежденная противница российского империализма. И убежденная сторонница сближения Беларуси с Европой.

Еще лет пять назад она видела себя примерно так: «Я белоруска, но я также русская». Теперь она формулирует свою идентичность иначе: «Я принадлежу к белорусскому миру. Хотя я воспитана на великой русской культуре. И я космополит, особенно после того как мы пережили такую вселенскую катастрофу как Чернобыль».

Да, Алексиевич к этому пришла. Гармония – в маленьком мире своей нации, в котором ты свой, родной, – вместо великих имперских утопий.

Будучи состоятельным космополитом, она могла бы остаться на Западе, но она вернулась в Беларусь.

Живет в длинном высотном белом доме над рекой в Минске, а летом — на маленькой деревянной даче, с подругой. Когда ей позвонили из Нобелевского комитета, она утюжила.

Это эволюция, которую пережила не только великая – теперь можно уже употребить это слово -- писательница. Это Моисеево хождение по пустыне, которое переживает все белорусское общество, и даже – по-своему --диктатор Александр Лукашенко.

Это, правда, не мешает ему оставаться авторитарным и готовить в преемники сыновей.

После небольшой паузы он поздравил Светлану Алексиевич с премией. Но ни один телеканал страны не дал ей слово.

Ей ничего не угрожает в Беларуси, и книги ее тут продаются, но высказываться ей на текущие темы ей не разрешат.

Удивительное умение слушать

Алексиевич присуще удивительное умение слушать. Пойдет ли Нобелевский лауреат Алексиевич в политику, ведь у белорусской оппозиции нет лидера? Нет, она не лидер по натуре. Кроме того, она убежденный пессимист. В отличие от Беляцкого или, ранее, Гавела, она не верит в силу действия, в силу бессильных. Она откладывает надежду на далекое будущее. Но она из тех, чей принцип -- говорить по совести. Тихий голос Светланы станет мощным голосом Беларуси в мире.

Andrej Dynko is the editor of NN.BY / Nasha Niva, Belarusian opposition portal which Alexievich selected as a place to give her first press conference after Nobel prize announcement.

 

Originally published: http://competition2015.belarusinfocus.info/upload/1452088371.pdf